Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыни,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть
не без
греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться
не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли;
Но дней минувших анекдоты,
От Ромула до наших дней,
Хранил он в памяти своей.
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным» в руках!
Я шлюсь на вас, мои поэты;
Не правда ль: милые предметы,
Которым, за свои
грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
Не все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не обратился ли в родной?
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности
грехи,
Как Богдановича стихи.
Но полно. Мне пора заняться
Письмом красавицы моей;
Я слово дал, и что ж? ей-ей,
Теперь готов уж отказаться.
Я знаю: нежного Парни
Перо
не в моде в наши дни.
Меж тем Онегина явленье
У Лариных произвело
На всех большое впечатленье
И всех соседей развлекло.
Пошла догадка за догадкой.
Все стали толковать украдкой,
Шутить, судить
не без
греха,
Татьяне прочить жениха;
Иные даже утверждали,
Что свадьба слажена совсем,
Но остановлена затем,
Что модных колец
не достали.
О свадьбе Ленского давно
У них уж было решено.
— Я готов, — сказал Чичиков. — От вас зависит только назначить время. Был бы
грех с моей стороны, если бы для эдакого приятного общества да
не раскупорить другую-третью бутылочку шипучего.
Хозяин, казалось, сам чувствовал за собою этот
грех и тот же час спросил: «
Не побеспокоил ли я вас?» Но Чичиков поблагодарил, сказав, что еще
не произошло никакого беспокойства.
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку, —
не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних
грехов, и ревматизм в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
— Напротив, тысячи — трудно без
греха, а миллионы наживаются легко. Миллионщику нечего прибегать к кривым путям. Прямой таки дорогой так и ступай, все бери, что ни лежит перед тобой! Другой
не подымет.
—
Не слышал я об этом ничего, а дело, точно,
не без
греха. Павел Иванович Чичиков, признаюсь, для меня презагадочен, — сказал Муразов.
— Хватили немножко
греха на душу, матушка. По двенадцати
не продали.
Все вдруг отыскали в себе такие
грехи, каких даже
не было.
— Уму непостижимо! — сказал он, приходя немного в себя. — Каменеет мысль от страха. Изумляются мудрости промысла в рассматриванье букашки; для меня более изумительно то, что в руках смертного могут обращаться такие громадные суммы! Позвольте предложить вам вопрос насчет одного обстоятельства; скажите, ведь это, разумеется, вначале приобретено
не без
греха?
Нет, право… после всякого бала точно как будто какой
грех сделал; и вспомнить даже о нем
не хочется.
— Побойся Бога! Ведь ты
не чеченец окаянный, а честный христианин; ну, уж коли
грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы
не минуешь!
Нет, нет, быть того
не может! — восклицал он, как давеча Соня, — нет, от канавы удерживала ее до сих пор мысль о
грехе, и они, те…
— Что? Священника?..
Не надо… Где у вас лишний целковый?.. На мне нет
грехов!.. Бог и без того должен простить… Сам знает, как я страдала!.. А
не простит, так и
не надо!..
Какое преступление? — вскричал он вдруг в каком-то внезапном бешенстве, — то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку процентщицу, никому
не нужную, которую убить сорок
грехов простят, которая из бедных сок высасывала, и это-то преступление?
—
Не за бесчестие и
грех я сказал это про тебя, а за великое страдание твое.
Ну вот у праздника! ну вот вам и потеха!
Однако нет, теперь уж
не до смеха;
В глазах темно, и замерла душа;
Грех не беда, молва
не хороша.
Притом же у нас храм Божий —
грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости Божией, стоит Сечь, а до сих пор
не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства.
Так я все веду речь эту
не к тому, чтобы начать войну с бусурменами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был
грех, потому что мы клялись по закону нашему.
—
«Ну, что ж?»
Крестьянин говорит: «коль вправду ты
не лжёшь,
Я от
греха тебя избавлю
И честный хлеб тебе доставлю...
У кошек, как у нас (кто этого
не знает?),
Не без
греха в надсмотрщиках бывает.
Не поживился он хозяйским ни листком,
И птицам,
грех сказать, чтобы давал потачку...
За что же,
не боясь
греха,
Кукушка хвалит Петуха?
За то, что хвалит он Кукушку.
Не говоря уже, что красть и
грех и стыдно,
И что бранит тебя весь свет...
И так, забыв её к себе благодеянье,
Неблагодарности
не побоясь
греха,
Её зарезал он.
У самых тех всегда в глазах предатель низок,
Кто при нужде его
не ставит в
грех ласкать...
Какую службу ты несёшь?»
«На счастье
грех роптать», Жужутка отвечает:
«Мой господин во мне души
не чает;
Живу в довольстве и добре,
И ем, и пью на серебре...
— Долго ли до
греха? — говорили отец и мать. — Ученье-то
не уйдет, а здоровья
не купишь; здоровье дороже всего в жизни. Вишь, он из ученья как из больницы воротится: жирок весь пропадает, жиденький такой… да и шалун: все бы ему бегать!
Счастливые люди жили, думая, что иначе и
не должно и
не может быть, уверенные, что и все другие живут точно так же и что жить иначе —
грех.
Но как огорчился он, когда увидел, что надобно быть, по крайней мере, землетрясению, чтоб
не прийти здоровому чиновнику на службу, а землетрясений, как на
грех, в Петербурге
не бывает; наводнение, конечно, могло бы тоже служить преградой, но и то редко бывает.
— Да что это, Илья Ильич, за наказание! Я христианин: что ж вы ядовитым-то браните? Далось: ядовитый! Мы при старом барине родились и выросли, он и щенком изволил бранить, и за уши драл, а этакого слова
не слыхивали, выдумок
не было! Долго ли до
греха? Вот бумага, извольте.
Есть рай, да
грехи не пускают.
«Избави Бог, Парашенька,
Ты в Питер
не ходи!
Такие есть чиновники,
Ты день у них кухаркою,
А ночь у них сударкою —
Так это наплевать!»
«Куда ты скачешь, Саввушка?»
(Кричит священник сотскому
Верхом, с казенной бляхою.)
— В Кузьминское скачу
За становым. Оказия:
Там впереди крестьянина
Убили… — «Эх!..
грехи...
Велик дворянский
грех!»
— Велик, а все
не быть ему
Против
греха крестьянского, —
Опять Игнатий Прохоров
Не вытерпел — сказал.
— А кто сплошал, и надо бы
Того тащить к помещику,
Да все испортит он!
Мужик богатый… Питерщик…
Вишь, принесла нелегкая
Домой его на
грех!
Порядки наши чудные
Ему пока в диковину,
Так смех и разобрал!
А мы теперь расхлебывай! —
«Ну… вы его
не трогайте,
А лучше киньте жеребий.
Заплатим мы: вот пять рублей...
И впрямь страшенный
грех!»
— И впрямь: нам вечно маяться,
Ох-ох!.. — сказал сам староста,
Опять убитый, в лучшее
Не верующий Влас.
Такая рожь богатая
В тот год у нас родилася,
Мы землю
не ленясь
Удобрили, ухолили, —
Трудненько было пахарю,
Да весело жнее!
Снопами нагружала я
Телегу со стропилами
И пела, молодцы.
(Телега нагружается
Всегда с веселой песнею,
А сани с горькой думою:
Телега хлеб домой везет,
А сани — на базар!)
Вдруг стоны я услышала:
Ползком ползет Савелий-дед,
Бледнешенек как смерть:
«Прости, прости, Матренушка! —
И повалился в ноженьки. —
Мой
грех — недоглядел...
Усоловцы крестилися,
Начальник бил глашатая:
«Попомнишь ты, анафема,
Судью ерусалимского!»
У парня, у подводчика,
С испуга вожжи выпали
И волос дыбом стал!
И, как на
грех, воинская
Команда утром грянула:
В Устой, село недальное,
Солдатики пришли.
Допросы! усмирение! —
Тревога! по спопутности
Досталось и усоловцам:
Пророчество строптивого
Чуть в точку
не сбылось.
— По-нашему ли, Климушка?
А Глеб-то?.. —
Потолковано
Немало: в рот положено,
Что
не они ответчики
За Глеба окаянного,
Всему виною: крепь!
— Змея родит змеенышей.
А крепь —
грехи помещика,
Грех Якова несчастного,
Грех Глеба родила!
Нет крепи — нет помещика,
До петли доводящего
Усердного раба,
Нет крепи — нет дворового,
Самоубийством мстящего
Злодею своему,
Нет крепи — Глеба нового
Не будет на Руси!
Глеб — он жаден был — соблазняется:
Завещание сожигается!
На десятки лет, до недавних дней
Восемь тысяч душ закрепил злодей,
С родом, с племенем; что народу-то!
Что народу-то! с камнем в воду-то!
Все прощает Бог, а Иудин
грехНе прощается.
Ой мужик! мужик! ты грешнее всех,
И за то тебе вечно маяться!
— Ты огорчаешь давно уже огорченное сердце естественною казнию, — говорил старец, —
не ведал я, что мог тебя обидеть,
не приемля на вред послужить могущего подаяния; прости мне мой
грех, но дай мне, коли хочешь мне что дать, дай, что может мне быть полезно…
Городничий. Да я так только заметил вам. Насчет же внутреннего распоряжения и того, что называет в письме Андрей Иванович грешками, я ничего
не могу сказать. Да и странно говорить: нет человека, который бы за собою
не имел каких-нибудь
грехов. Это уже так самим богом устроено, и волтерианцы напрасно против этого говорят.
— Хотел, чтобы загрызли… Бог
не попустил.
Грех собаками травить! большой
грех!
Не бей, большак, [Так он безразлично называл всех мужчин. (Примеч. Л.Н. Толстого.)] что бить? Бог простит… дни
не такие.
Ужасно то, что мы — старые, уже с прошедшим…
не любви, а
грехов… вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это отвратительно, и поэтому нельзя
не чувствовать себя недостойным.
— Это можно, — сказал Рябинин, садясь и самым мучительным для себя образом облокачиваясь на спинку кресла. — Уступить надо, князь.
Грех будет. A деньги готовы окончательно, до одной копейки. За деньгами остановки
не бывает.
Он
не видел ничего невозможного и несообразного в представлении о том, что смерть, существующая для неверующих, для него
не существует, и что так как он обладает полнейшею верой, судьей меры которой он сам, то и
греха уже нет в его душе, и он испытывает здесь на земле уже полное спасение.
Что-то такое он представлял себе в езде на степной лошади дикое, поэтическое, из которого ничего
не выходило; но наивность его, в особенности в соединении с его красотой, милою улыбкой и грацией движений, была очень привлекательна. Оттого ли, что натура его была симпатична Левину, или потому, что Левин старался в искупление вчерашнего
греха найти в нем всё хорошее, Левину было приятно с ним.
Лошадей запускали в пшеницу, потому что ни один работник
не хотел быть ночным сторожем, и, несмотря на приказание этого
не делать, работники чередовались стеречь ночное, и Ванька, проработав весь день, заснул и каялся в своем
грехе, говоря: «воля ваша».